В 1932 году в Политехническом музее в Москве была организована выставка, на которой демонстрировалась работа харьковских физиков-ядерщиков по расщеплению ядра лития. В духе того времени она была посвящена XV годовщине Октября. Выставку посетил Сталин, который спросил: «А какая может быть польза от расщепления ядра?» Приставленный объяснять эту работу экскурсовод не мог знать тогда (для этого еще не пришло время) о возможностях атомной энергии. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как сказать: «А какая польза была от открытия электрона?» Сталину ответ, по-видимому, не понравился, и он сказал: «Когда я учился в духовной семинарии, нас учили, что на вопрос нельзя отвечать вопросом». Если бы этот товарищ, вспоминал знаменитый ученый Лев Ландау, который отвечал товарищу Сталину, знал, что двадцать лет спустя реакция с участием ядер этого самого лития, предложенная Валерием Гинзбургом, станет ключевой реакцией синтеза в первой советской водородной бомбе!
Пришлось пришпорить лошадей
Через несколько дней после испытания первого атомного заряда в 1949 году в пробах воздуха, отобранных американским самолетом-разведчиком, были обнаружены радиоактивные нуклиды – абсолютное доказательство того, что СССР успешно испытал свою первую атомную бомбу. Американские газеты тогда писали, что, получив это сообщение, президент Трумэн растерянно спросил советников: «Что же нам сейчас делать?» Ведь с этого момента США уже не являлись ядерным монополистом. Атомная дубинка появилась и у Советов. А это кардинально меняло ситуацию в мире. Советники помогли президенту прийти в себя, и 31 января 1950 года г-н Трумэн заявил, что «США будут продолжать работу над всеми видами атомного оружия, включая так называемую водородную, или сверхбомбу». От Страны Советов требовался симметричный или асимметричный ответ. Нам не оставалось иного выхода, как пришпорить лошадей. Спустя всего месяц после выступления президента США Совет министров СССР принял постановление «О работах по созданию РДС-6» в двух вариантах – «трубы» и «слойки». Хотя, по правде говоря, еще в 1948 году не кто иной, как Сталин, утвердил мероприятия, призванные уже в течение года дать заключения по реальности создания водородной бомбы. Спрашивается, почему так рано, ведь до первого испытания атомной бомбы на принципе деления у нас оставалось полтора года, а до термоядерного испытания – целых пять лет?
Дело в том, что самый результативный наш информатор Клаус Фукс начиная с 1945 года передавал информацию, что в Америке ведутся исследования и по термоядерной проблеме. Там они были начаты по инициативе Теллера еще в 1942 году в рамках Манхэттенского проекта. В американской концепции по созданию термояда водородная бомба называлась «классическим супером». Нужно особо отметить, что в США не все приняли на ура идею президента по активизации работ по термояду, все-таки это демократическая страна. Были колеблющиеся, тот же Оппенгеймер. Его волновала моральная сторона вопроса. Если атомная бомба имела потолок мощности, то водородная – беспредел. Обладая монополией на такую беспредельную мощь, одна страна может уничтожить всю жизнь и следы цивилизации другой державы без риска для себя, говорил он. Но разраставшаяся война в Корее, которую вели США и их союзники, укоротила язык пацифистам. Нашелся и подходящий для такой цели человек – амбициозный, не лишенный тщеславия, отодвинутый от Манхэттенского проекта Эдвард Теллер. Он словно ждал этого часа. Под новый проект были выделены деньги, оборудование, 400 сотрудников – и машина закрутилась. Закрутилась она и у нас.
История создания термояда как в СССР, так и в США полна драматических моментов. Вот как об этих поисках правильного пути рассказывал главный конструктор ядерных боеприпасов из Челябинска-70, академик Борис Литвинов, у которого я два раза брал интервью: «То, что кроме реакций деления урана и плутония существуют реакции слияния, или синтеза ядер, сопровождающиеся выделением огромной энергии, было известно еще с 1939 года из теоретической работы выдающегося немецкого физика, лауреата Нобелевской премии Ганса Бете, эмигрировавшего в США и принявшего участие в урановом проекте этой страны. Однако для осуществления реакции синтеза ядрам изотопов водорода дейтерия и трития необходимо преодолеть электрические силы отталкивания. Кроме того, эти изотопы, как и водород, – газы. Чтобы заставить взаимодействовать эти ядра, надо сблизить их и придать энергию, необходимую для преодоления огромных сил отталкивания. Для этого надо сильно сжать газы, или сделать жидкими. А это была задачка не из легких. Над этими проблемами как раз бились ученые США и Советского Союза».
Сахаровская «слойка»
Группа Зельдовича работала над одним вариантом термоядерного заряда, так называемой «трубой». Сахаров предложил вариант «слойки» – РДС-6с (Россия делает сама). Почему слойка? Ядерное горючее в этом изделии располагается слоями: один слой – легкие изотопы водорода, второй – тяжелые изотопы U-235 и U-238… Такое предложение позволяло добиться значительного увеличения мощности взрыва без существенного увеличения габаритов ядерного заряда (чтобы его можно было транспортировать самолетом). Второй сильный козырь – в РДС-6с использовалось, в отличие от американцев, сухое ядерное горючее – дейтерид лития, предложенный академиком Гинзбургом. Позже Сахаров отказался от своей «слойки» в пользу двухступенчатой идеи с применением радиационного сжатия – в сущности аналога идеи Теллера-Улама, разработанного в результате мозгового штурма группой физиков теоретиков из Арзамаса-16. В своих «Воспоминаниях» Сахаров назвал новый вариант «третьей идеей». Но она принадлежала не ему.
Конечно же, никто не отрицает того факта, что у академика Сахарова была светлая голова и что он очень много сделал для создания в СССР термоядерного оружия, но из истории не вымараешь начисто его «слойку», за которую он держался до последнего, так же как и то, что она была тупиковым изделием и на ее создание, испытание и т. д. было потрачено несколько лет.
Была еще одна идея: на основе более мощной обжимающей взрывчатки сделать необычную бомбу на принципе деления с расчетным 1–2 мегатонны (для бомбы деления это предел). И когда весь наш атомный проект блуждал вокруг этих трех сосен (к тому времени из-за предательства шифровальщика Гузенко лучшие поставщики ценнейшей информации из-за океана были изолированы американской контрразведкой), в то же время в нашем «Лос-Арзамасе», в сейфе секретнейшего КБ-11 лежал ценнейший документ, переданный Клаусом Фуксом со схемой с радиационной имплозии, которую он разрабатывал сам вместе с Нейманом и запатентовал к США еще в 1946 году. А ведь радиационная имплозия (сжатие) – это и была та самая печка, от которой нужно было танцевать при создании термоядерного заряда. Как писал автор книги «Термояд» Станислав Пестов, ни Харитон, ни Курчатов, ни талантливейший Зельдович, у которого был прямо-таки особый нюх на свежие и оригинальные идеи, никто из них не обратил должного внимания на гениальное предложение Фукса. Может быть, дело в том, что секретные донесения наших заграничных агентов дозволялось читать только Курчатову. А может, потому, что схему посчитали слишком сложной и расчетами не проверяли. В США поступили так же и в результате потратили годы на тупиковый путь. Вот какие бывают физические казусы. Если в Штатах сразу же заинтересовались бы этой схемой, то Америка имела бы полноценную атомную бомбу уже в 1947 году. А мы, получив от Фукса всю исчерпывающую информацию: идеи, схемы, чертежи, результаты испытаний, – запалили бы настоящий 100-процентный термояд где- то годика через три. Впрочем, история, как известно, не имеет сослагательного наклонения.
Что удивительно, за неделю до взрыва на сессии Верховного Совета Маленков неожиданно для всех заявил, что СССР имеет водородную бомбу. Это было элементарное хвастовство. Скорее всего, Георгий Максимилианович сделал это по причине своей низкой образованности. До взрыва сахаровской «слойки» на Семипалатинском полигоне был испытан заряд деления, возможно, его-то предсовмина и принял за водородную бомбу. Даже смерть Сталина в марте 1953 года, арест и расстрел главного куратора атомного проекта Берии летом этого же года никоим образом не изменили график работ по ядерной тематике, в том числе испытания первой советской водородной бомбы.
Специзделие едет на полигон
Ее повезли в Казахстан поездом, в этом же поезде ехал и сам создатель своего детища – Сахаров, ему, как и Курчатову и Харитону, запрещали лететь самолетом из-за опасности попасть в авиакатастрофу. «Изделие», или «татьянку», так называли в целях конспирации атомные заряды, доставляли со станции Жана-Семей на полигон под усиленной охраной, состоявшей из старших офицеров. Все старались держаться подальше от этого кортежа – в случае малейшей опасности или ДТП охране разрешалось открывать огонь на поражение без предупреждения.
На опытном поле было построено 190 различных сооружений, стендов и конструкторских элементов, размещены образцы военной техники, оборудованы биоточки. Первоначально предполагалось испытать новое изделие в виде бомбы, сброшенной с самолета. Но потом от этой идеи отказались и бомбу решили разместить на башне, построенной на том же фундаменте, на котором была сооружена башня для предыдущего взрыва, которая испарилась. Выяснилось, что при подрыве на башне огромные массы мельчайших частиц будут подняты взрывом с земли в атмосферу и потом, будучи уже радиоактивными, будут опасны для жизни, разнесутся ветром на многие десятки километров. Но это не изменило график работ. Согласно данным метеослужбы полигона, радиоактивное облако взрыва могло закрыть достаточно большую территорию к юго-западу от опытного поля, поэтому впервые на Семипалатинском полигоне были предприняты меры по защите населения от последствий испытаний. Население двух районов, где радиация во время прохождения радиоактивного облака могла достичь 200 рентген, решили отселить в безопасное место. Таким образом, были отселены 2253 человека и 6655 голов крупного и свыше 37 тысяч мелкого рогатого скота. Из той местности, где радиационная опасность была небольшой, временно эвакуировали 12794 человека. Для их эвакуации были задействованы около 700 автомобилей, которые выделило Министерство среднего машиностроения. Около 200 жителей села Абай, не успевших эвакуироваться ко времени прохождения фронта радиоактивного загрязнения, накрыла радиоактивная буря, и они могли получить 10–40 рентген. Но такое было тогда в порядке вещей. Непосредственный участник ядерных испытаний (мой старший товарищ, фронтовик, недавно ушедший из жизни Вадим Логачев) рассказывал мне, что допустимой дозой облучения в то время, как для персонала, так и для населения, считалась доза в 50 рентген! Накануне испытаний тем, кто должен быть ехать на опытное поле после взрыва, выдавались индивидуальные фотокассеты. По плотности очернения определялась полученная доза радиации. Этот способ индивидуального контроля был громоздким, неоперативным и далеко не точным. Что касается гражданского населения, то у него даже таких примитивных дозиметров не было.
Солнце зажглось на башне
…Итак, 12 августа 1953 года. Сигнал на подрыв был подан в 7 часов 30 минут. Из воспоминаний очевидца: «Горизонт озарила ярчайшая вспышка, которая слепила глаза даже через темные очки. Ощущение теплового потока. Вздрагивает земля. Грохот, удар по ушам. Ветерок проходящей волны. Можно взглянуть на поле. Боже, что там творится! Черное облако с красными языками пламени закрывает все блюдечко полигона. Столб черно-красной массы измельченной раскаленной мертвой материи диаметром несколько километров устремляется в небо. А там уже медленно всплывает ярко-оранжевый огненный шар. Все было, как на взрыве, произведенном два года раньше, но только намного грандиознее. Если тот взрыв поражал и восторгал, то этот ужасал и вызывал чувство собственного ничтожества перед могуществом природы, освобожденной от каких-либо обязательств перед существами, которых она же произвела на свет».
Второй свидетель: «Пока формировался гриб, я не слыхал ни аплодисментов, ни криков восторга. Оживление возникло, когда раздалась команда: «По машинам!» В первый день нужно было осмотреться и снять животных, отдать их медикам. Общий вид площадки вызывал чувство опустошения. Там, где была башня, на которой располагалась бомба, чернела пологая воронка, вдавленная в грунт. В ней поблескивали черно-зеленые пятна шлака. Вокруг лежал толстый слой радиоактивной пыли. Первым объектом на нашем пути был специально построенный четырехэтажный кирпичный дом, стоявший на дистанции 3 км. Он был разрушен до основания.
Но что удивительно, собака, посаженная на цепь на четвертом этаже, оказалась жива и, жалобно визжа, бросилась нам навстречу, на ней не было ни царапины. Медики-испытатели с интересом забрали к себе это животное и тут же рассказали нам, что еще на первом испытании уцелела собака на открытом месте, где-то близко к взрыву. Она должна была погибнуть, но, как только уехали люди, выкопала себе нору и благополучно пережила ужасный взрыв. Ее поместили на опыт повторно. Животное окопалось уже на генеральной репетиции. Собаку пересадили на другое место, но и там она выкопала нору в далеко не мягком грунте и вторично уцелела. Больше на опыты ее не ставили. Наша собака оказалась такой же ловкой и сообразительной. Как она могла сорваться с цепи, когда дом рушился, и как она уцелела, никто не мог понять.
На испытаниях ядерного оружия приходилось использовать многие виды животных: белых мышей и белых крыс, кроликов, морских свинок, коз, овец, лошадей, коров, поросят, верблюдов. Лошади, например, очень хорошо переносят пребывание в противогазе, их использовали для изучения ингаляционного фактора – попадания радиоактивной пыли при вдыхании воздуха. На некоторых биоточках животные были в нормальном состоянии и радовались, когда люди приехали их забирать обратно в виварий. На биоточках, близких к эпицентру взрыва, была сплошная Хиросима. Здесь животные были покалечены и обожжены. Специалисты ветеринарной службы биологического сектора полигона говорили, что когда-нибудь на месте испытаний появится памятник животным, немым подопытным, участникам испытания страшного оружия».
Энерговыделение близко к расчетному
Необычные явления, сопутствующие развитию взрыва, многие наблюдатели тщательно фиксировали и затем передали свои записки Курчатову. Энерговыделение бомбы составило 400 килотонн и было близко к расчетному. Оно было в двадцать раз мощнее первой атомной бомбы. В секретнейшем отчете об испытании говорилось следующее: «Разрешающее и поражающее действие «изделия РДС-6с» далеко превышало по своим масштабам действие изделий, испытанных в 1949 и 1951 годах. Огненный шар больших размеров с продолжительным свечением наблюдался в жилом поселке полигона, расположенном в 60 км, и в Семипалатинске – за 170 км от места взрыва. От 30-метровой стальной башни, на которой было установлено изделие, и от здания с прочным железобетонным корпусом, стоявшего в 50 метрах, не осталось и следов. Общая картина опытного поля после взрыва уже позволяла судить о том, что произведенный взрыв был на порядок выше взрывов предыдущих. Оказались полностью разрушены каменные промышленные и жилые сооружения на расстоянии до 3 тысяч метров. Деревянные дома, расположенные на расстоянии 6 км, были все уничтожены. Железнодорожный двухпролетный мост, расположенный на расстоянии 1000 метров, полностью разрушен. Его пролетные строения, весом 97 тонн каждое, отброшены на 150–200 метров».
Эйфория от взрыва «слойки» была всеобщей, как же – огромная победа советской науки. Вот мы какие молодцы, утерли американцам нос, так говорили, пока разведка не доложила, что при взрыве американского термояда «Майк» энерговыделение было в 25 раз больше «слойки». Позже один из атомных гуру академик Харитон признавался, что бомба 1953 года была не лучшей конструкции. И назвал настоящим водородным взрывом взрыв 1955 года. Главный конструктор академик Негин, который был на испытаниях «слойки», сказал, что это была не чисто водородная бомба. Первое наше настоящее водородное оружие – не «слойка», считает другой авторитет в области ядерных боеприпасов академик Аврорин. За успешное испытание РДС-6с звание Героев Соцтруда и огромные премии получили Зельдович, Сахаров, Тамм, Тихонов, Харитон. А Сахаров, Тамм, Харитон вдобавок стали академиками. Андрей Дмитриевич за свою «слойку» получил большущую квартиру и меблированную дачу в Жуковке. Но когда уразумели, что «слойку» нельзя ставить на вооружение, что американский водородный заряд «Браво» выдал 15 мегатонн вместо предполагаемых пяти, мы поняли, что заехали не туда. Американцы тоже не признали наш взрыв термоядерным, ведь в термоядерном заряде вклад процессов синтеза должен превышать вклад процесса деления. А в хваленой «слойке» он составлял порядка десяти процентов.
А может, зря мы с позиций сегодняшнего дня вот так бичуем создателей ядерного оружия? Может, это взрыв был нам важен чисто пропагандистки? Ведь ядерный баланс был тогда далеко не в нашу пользу. У американцев 34 взрыва, у нас всего четыре, у них измерения пошли на мегатонны, а у нас каких-то жалких 20–40 килотонн, да и атомных зарядов на порядок меньше. Может, и стоило маленько поблефовать, когда тебе каждый год грозят атомной бомбардировкой. Правда, потом мы их перещеголяли кузькиной матерью – самой мощной термоядерной бомбой, взорванной когда-либо на земном шарике.
Платон мне друг…
Заслуга советских физиков-ядерщиков в создании ядерного и водородного оружия неоспорима. То, что сделали они, не сделали бы ни в одной стране мира (США в расчет не берем). Их умением схватывать чужие идеи на лету, генерировать собственные идеи и превращать их в реальные вещи восхищались и американские коллеги. И все же постоим за истину, которая, как известно, дороже друга.
«Меня не покидает ощущение, – писал в своих воспоминаниях тот же Лев Феоктистов, не только блестящий физик, но и кристально честный человек, – что в ту пору (после взрыва атомной бомбы, которая, по образному выражению, была «цельностянутой» с американской) мы были не вполне самостоятельны… Мы, в общем-то, их повторяли. Не так давно мне пришлось побывать в известном ядерном центре США – Ливерморе. Там мне рассказали одну историю, которая горячо обсуждалась в Америке и почти неизвестна в России. Вскоре после испытания «Майк» (энерговыделение – 10, 4 Мт. – Авт.) в поезде, следовавшем из Принстона в Вашингтон, доктор Виллер перевозил сверхсекретный документ, касающийся новейшего ядерного устройства. Доктор не расставался с ним, даже отправляясь в туалет. По неизвестным (или случайным) причинам документ исчез – он всего на несколько минут был оставлен без присмотра в туалете. Несмотря на предпринятые меры – был остановлен поезд, осмотрены все пассажиры, обочины железнодорожного пути на всем протяжении – документа не обнаружили. На мой прямой вопрос к ученым Ливермора, можно ли по этому документу получить информацию о технических деталях и устройстве в целом, я получил утвердительный ответ».
На какие издержки не пойдешь, если Родина в опасности.
P.S. Я знал с десяток людей, испытателей ядерного оружия на Семипалатинском полигоне. Их ряды редеют из года в год. Ушел Анатолий Матущенко, Вадим Лигачев. Я хотел бы сказать о них и других безымянных испытателях словами бывшего министра Минатома Михайлова: «Это были отличные парни, прекрасные специалисты, мужество их – безгранично. Они трудились в труднейших условиях, очень суровых и сопряженных с риском для жизни. Люди иного сорта – безнравственные, бездарные – у нас просто не задерживались».
Хотелось бы поклониться до земли простым людям, жителям районов, прилегающих к Семипалатинскому полигону, которые жили там во время испытаний. Они достойны лучшей доли.
Сергей БОРИСОВ, Алматы