640 тысяч ленинградцев за эти годы умерли вследствие ранений, болезней, голода и холода. Сегодня военные хроники, показывающие жизнь блокадного Ленинграда, напоминают об ужасе тех дней. Жительница Семея Клавдия Николаевна Кошелевая, будучи ребенком, с тремя младшими сестрами на руках, пережила суровую военную зиму 1941-1942 года. О том, как детям удалось спастись от голодной смерти, жительница блокадного Ленинграда рассказала корреспонденту Remarka.kz.

— Клавдия Николаевна, сколько лет вам было, когда началась блокада Ленинграда?

— В 1941 году, когда началась война, мне исполнилось 8 лет, осенью я собиралась пойти в 1 класс. Но 22 июня объявили войну, и очень скоро начались обстрелы Ленинграда. Отец – Николай Филиппович Филиппов ушел добровольцев в ленинградское ополчение. Мы в городе остались одни с мамой. Мы – это четверо сестер: я – с 1933 года рождения, Анна – с 1935 года, Александра – с 1937 года и Тамара, которая родилась за несколько месяцев до начала Великой Отечественной войны.

Первое время мы подъедали запасы продовольствия, которые еще оставались у нас в кладовой. Но очень быстро продукты закончились, и наступил голод. А вместе с ними и жуткая зима 1941 года.

В конце декабря 1941 года в нашем доме случился порыв внутридомовой системы отопления. Это можно сравнить с катастрофой. Квартира была залита водой почти на метр. По крайней мере, я в свои 8 лет передвигалась по этой воде по самое горло. Чтобы что-то достать в доме, чуть ли не плавали по комнатам. А мои младшие сестренки вообще не могли выходить из дома.

— Были ли у вас карточки? На что жили?

— Мама работала в школе учительницей начальных классов. А когда школу разбомбили, то ей некуда стало ходить на работу.

Карточки на хлеб нам, конечно, выдавали. Часто мама уходила на поиски еды, а меня отправляла в магазин, чтобы отоваривать хлеб. Очередь надо было занимать еще с ночи, ждать много часов. И часто так случалось, что хлеба многим не доставалось.

Честно говоря, мы смотрели маме в рот, чтобы хоть что-то покушать. А она ставила будильник на часах, который отмерял время очередного приема пищи. Помню, когда мама отвлечется, мы с сестренками потихоньку переставляли стрелки часов вперед, чтобы поесть пораньше. Никто из нас не понимал тогда, что больше еды от этого не станет.

— Часто ли бомбили в вашем районе Ленинграда?

— В нашем дворе практически на каждом квадратном метре зияли воронки от взорвавшихся снарядов. Очень часто мы оставались в доме совсем одни, потому что маме приходилось уходить на поиски еды. И когда звучала сирена, мы вчетвером убегали в окопы, которые были выкопаны недалеко от нашего дома. Я брала самую младшую сестренку на руки, и мы прятались в окопах, трясясь от страха и холода. Кругом шла война: стреляли, бомбили, все горело. 

Часто в хрониках о блокаде Ленинграда показывают трупы людей, которые лежали прямо на городских улицах. Мне не раз приходилось ходить мимо этих мертвых тел. Это было поистине страшно. До сих пор у меня перед глазами встают эти заснеженные улицы, усеянные мертвецами, которых еще не успели вывезти на Пискаревское кладбище.

— Что случилось с вашими родителями?

— Они оба погибли в эту страшную зиму 1941-1942 года. Первым погиб отец в феврале 1942 года в боях под Пулково. Помню, когда нам принесли извещение о его гибели, маму словно сломило что-то внутри. От страшного недоедания, она заболела цингой. Совсем больная, она ходила по комнатам квартиры, прижав к груди младшенькую Тамарочку. Она очень боялась, что не сможет ее кормить грудным молоком, или девочка умрет от холода во сне.

Мама умерла в начале весны 1942 года. Даже не знаю, каким чудом мне удалось получить на карточки небольшой кусочек хлеба. Я его отдала нашему сторожу, который отвез ее на Пискаревское кладбище. Он похоронил ее не в братской могиле, а выкопал отдельную могилку. Там она и покоится. Я помню аллею, на которой ее похоронили, а вот место самой могила не знаю. Когда мне случается побывать на этом кладбище, я беру охапку гвоздик и кладу цветы на каждую могилку в надежде, что одна из них достанется моей маме.

Отца же похоронили под Пулково в братской могиле. Сейчас на этом месте возведен обелиск воинам-победителям, на котором высечено его имя.

— Что же случилось с вами, маленькими детьми, когда вы остались совсем одни?

— К тому времени мы уже понимали, что выжить нам не удастся. И просто ждали приближения смерти. У нас не было ни денег, ни дров, ни карточек, ни воды. Последние карточки взяла соседка, которая обещала нам отоварить их хлебом. Но она так и не вернулась обратно.

Я топила печурку тетрадками и книжками, мы все собирались вокруг нее, чтобы хоть немного согреться. Мы ждали смерти. И она уже стояла на пороге, если бы не комсомольцы.

Я понимала, что мы умрем. Но не хотела, чтобы мы остались не найденными хотя бы после смерти. Поэтому дверь нашей квартиры я приткнула кирпичом, чтобы люди поняли, что здесь кто-то живет. Этот кирпичик увидела группа комсомольцев, которая проводила рейд по домам, собирая детей, оставшихся сиротами. Они спасли нам жизни.

Молодые комсомольцы принесли нас в детский дом, где нас разделили с младшенькой Тамарой. Старших сестер оставили в детдоме, а ее отправили в дом малюток. С тех пор никто из сестер ее не видел. Мы до сих пор ищем Тамару Филиппову. Но пока безуспешно. Помню, однажды после войны мне в детском доме воспитательница показывала вырезку из газеты, где была заметка, что некую Тамару Н. Филиппову удочерила семья. И на фотографии была изображена девочка, очень похожая на меня. Но газета эта не сохранилась. Конечно, я не запомнила фамилии этой семьи. Вполне возможно, что Тамаре дали новое имя, отчество и фамилию. Сама же она была слишком мала, чтобы помнить о том, что мы пережили в блокадном Ленинграде.

— Долго ли вы жили в ленинградском детском доме?

— Не больше 2-3 месяцев. Потом нас эвакуировали по Дороге жизни – по Ладоге. Это было уже весной, и хоть лед на озере еще был, нас посадили в суденышко, а перед ним дорогу во льдах пробивал другой кораблик. По дороге нас несколько раз бомбили. Но, слава Богу, не попали. На другом берегу сирот из числа детей блокадного Ленинграда встречали на грузовых машинах. Фактически, никто из нас тогда уже не двигался. Мы истощали до состояния полной дистрофии. Поэтому взрослые детей переносили на руках и на носилках. Нас грузили в машины, на которых довезли до вагонов специального поезда.

Это был полный состав теплушек, где помещались сироты войны. Наверное, нас было несколько сотен человек. Но многие до тыла так и не доехали. По дороге поезд три раза бомбили. Состав останавливался, нас выпускали из теплушек и кричали, чтобы мы прятались в лесах. От страха и ужаса многие убегали далеко в глушь, и оставались в лесу, не найдя дороги обратно. Ведь мы все были тогда совсем маленькими ребятишками, которых насильно оторвали от родителей. Многих убило во время бомбежки.

Чтобы не потерять своих сестренок, я старалась их всегда крепко держать за руки, когда мы втроем убегали в лес, чтобы найти укрытие от обстрела. Это помогло нам не потерять друг друга и не отстать от поезда.

— Куда же вы попали?

— Нас привезли в местечко Кухмарь под Переяславлем. Мы уже не радовались ни солнцу, ни небу, мы не хотели ни пить, ни есть. Чтобы поддержать наши силы, воспитатели детского дома насильно выводили нас в сосновый бор, чтобы мы дышали целебным воздухом. Нас заставляли есть всю траву, какая нам только попадется. Это заменяло детям витамины, которых всем нам так не хватало в то время. Мы ели хвою, хвощ, потом летом появились ягоды. Вот так постепенно мы и пришли в себя. Появился аппетит, и понемногу возвращалось здоровье.

— Как сложилась ваша судьба после войны?

— В 14 лет я стала выпускницей Переяславльского детского дома, и поехала в деревню к нашей бабушке. Она тоже много пережила за годы войны: была в плену. Ее угнали в Литву. Вернулась она с плена вся больная. Поэтому уже через два года после моего приезда она тихо умерла. По комсомольской путевке я окончила культурно-просветительские курсы и работала какое-то время в избе-читальне. Нечто вроде современного сельского клуба.

После смерти бабушки я подалась в Ленинград. Это был уже 1949 год. Город восстанавливался после войны. Я тоже стала строителем, работала на восстановлении ГЭС до 1955 года.

А потом мы всей комнатой в общежитии – 14 человек – уехали в Казахстан поднимать целину. Приехали в Павлодарскую область, в совхоз «Иртышский». Вместо села – вагончик, а вокруг степь. Вот и так и работали: все делали с нуля, строили новую жизнь своими руками.  

В 1958 году мы с мужем и ребенком переехали на его родину – в Семипалатинск. С тех пор этот город стал нашей родной землей. Здесь у нас родился еще один ребенок, наши внуки, правнуки.